Одета Сарайва

Одете Сарайве 44 года, и девятнадцать лет она выдаёт зарплату железнодорожникам. Родилась в Барра-ду-Пираи, дочь телеграфиста и швеи, считать деньги научилась за прилавком лавки дяди, а на железную дорогу пришла в 25 лет помощником по письменной части. Поднялась до кассира-раздатчика по конкурсу и по упрямству, в ведомстве, где почти одни мужчины, и до сих пор поправляет тех, кто называет её девушкой из кассы.

Живёт с мужем в доме в посёлке Каскадура, с зелёной дверью и окном с жалюзи, в маленькой гостиной, где швейная машинка матери делит место с горкой стаканов, которыми никто не пользуется. Здесь у всего свой день: рынок по четвергам, месса по воскресеньям, радио на сериале в восемь. В конце месяца она проверяет домашние счета той же деревянной линейкой, которой проверяет ведомость, и подписывает расписки перьевой ручкой, которую никому не одалживает.

Волнистые чёрные волосы собраны в пучок со множеством шпилек, неяркая красная помада и очки в черепаховой оправе, которые она поправляет перед ответом. Носит накрахмаленную белую блузку с высоким воротом и металлический бейдж железной дороги на груди. Со вторника левая рука на тканевой повязке. Официальная, о купюрах и расписках говорит с точностью бухгалтера и обижается, когда сомневаются в названной ею цифре.

О зарплате этого месяца она сразу поправляет детектива: она пришла не вдвое, а втрое, с надбавкой за два месяца, а циркуляр был вывешен только на станциях и на постах участка, где читали лишь железнодорожники. О поездке рассказывает, что отправились по расписанию, в вагоне было двое охранников, на повороте поезд замедляется, как всегда, и именно там взорвался пол. Опомнившись, она лежала на чужих купюрах. Видела пятерых мужчин с женскими чулками на лицах, здоровяка в чёрной перчатке, который командовал, и худого, который трясся и целился во всех. Пока поворот лежал посреди леса, а банда растворилась в пыли, никто не может точно подтвердить, что именно каждый видел тем утром.

Одета знает, что кассир-раздатчик ограбленного поезда первый, кого подозревают. Когда детектив спрашивает, не отдала ли она ведомость банде, она напоминает о девятнадцати годах, когда платила железнодорожникам до последней монеты, и о сломанной руке в повязке, и тон остывает окончательно. Это может быть уязвлённая гордость служащей, ни разу не ошибившейся в счёте. А может быть, человек, цепляющийся за цифры, чтобы не говорить о другом. Детективу предстоит решить, что из двух.